Осмотреться вокруг
Дождь. Он идёт уже второй день, как будто кто-то сверху забыл закрыть небо.
Ты приходишь в себя на дне телеги. Первое ощущение — холодная вода в сапогах. Второе — запах: мокрая глина, мокрая шерсть лошадей, дым от чего-то горелого далеко в стороне. Третьего пока нет. Есть только мысль, которую невозможно озвучить вслух: *это не сон. Сны не пахнут*.
Ты садишься. Медленно, чтобы не свалиться обратно, — тело чужое, слабое, всё болит, будто по нему прошлись тачкой. Вокруг тебя — обоз. Шесть телег, двадцать с лишним человек: конвойные с копьями и щитами, возницы, пара оборванцев вроде тебя, которых везут в никуда. Глина на дороге такая густая, что колёса уезжают по ступицу, и лошади тянут на честном слове.
Впереди, шагом рядом с передней телегой, идёт он. Ты не знаешь, кто он, но понимаешь сразу — главный. Молодой, почти юный, лицо ещё не огрубело, но держится он так, что конвойные, которые старше и здоровее, инстинктивно уступают ему дорогу. Тяжёлый плащ, мокрый и потемневший от воды, — но не потому, что ему нечего надеть, а потому, что другого у опального не положено. Он идёт пешком рядом со своим надзирателем, ровно, не глядя по сторонам.
Мимо него, сгибаясь под тяжестью мешка, проходит старик — седой, сгорбленный, в одной рубахе. Конвойный окликнул его сунуть мешок в телегу, но тот, не поднимая глаз, несёт дальше, к телеге господина.
Ты успеваешь услышать обрывок разговора позади себя:
— …князь на пиру всех и порубил. Мальцов, что думали не так, — на плаху. А этого, говорят, за одно лишь слово…
— Тихо, дурень. Кроме ссылки ему ничего не светит — и на том спасибо. Второй раз не повесят, закон есть закон.
Ты опускаешь взгляд на свои руки. Чужие руки, с мозолями от вожжей. Значит, ты здесь кто-то мелкий. Возница, слуга, подёнщик — кого-то взяли в обоз вместо денег или вместо гроба.
И тут дорога кончается.
Впереди колея ныряет в низину — широкую, серую от воды, заросшую осокой. Дождь превратил её в месиво, и ты видишь, как передняя лошадь делает шаг — и по брюхо уходит в жижу. Возница бьёт кнутом, конвойный кричит, телега даже не шевельнётся. За ней стоит вторая, третья. Обоз замирает, и в этой тишине особенно ясно слышен дождь.
Старик опускает мешок и, не обращаясь ни к кому, тихо:
— У старого дуба надо было сворачивать, на тропу. Теперь поздно. Сидим.
Все смотрят на главного. Тот не спешит. Он смотрит на низину — долго, словно не на лужу, а на поле будущей битвы, — потом медленно обводит взглядом обоз. И его взгляд останавливается на тебе. На пару секунд. Тяжёлый, спокойный, изучающий — как будто он не видит ободранного возницу, а читает что-то, написанное у тебя на лбу.
Потом отводит глаза и ждёт.
Люди копошатся: кто-то советует рубить жерди, кто-то — разгружать телеги, кто-то просто стоит, промокший и равнодушный. Никто не заметил того, что заметил ты: чуть поодаль, на склоне холма справа, между мокрыми кустами, угадывается старая тропа. Крутая подъёмка, зато дерн держит. Лошади по ней пройдут. При этом конвойные слишком часто поглядывают в сторону леса напротив низины — туда, где чернеет стена деревьев, — и от этого твоей шее становится почему-то неспокойно.
Дождь стучит по капюшону. Ты стоишь по щиколотку в глине, мокрый, чужой, незнакомый никому в этом мире.
Что делаешь?